Режиссер и автор инсценировки: Денис Азаров
Художник: Алексей Трегубов
Художник по свету: Митрич
Композитор: Кирилл Таушкин
Хореограф: Анна Закусова
Помощник режиссера: Ольга Парменова
Художник-технолог театра: Анастасия Азарх

Декорации для спектакля выполнены мастерской «Сценические решения»:
Куратор проекта, технолог: Юлия Гусева
Конструктор: Артур Миронян
Слесарно-сварочный цех: Максим Кузнецов, Павел Никитин, Антон Черноусов Сергей Ремнев, Александр Рындин, Виктор Егоров, Валерий Никитенко, Музаффар Сапаров, Григорий Труфанов
Столярный цех: Алексей Миронов, Денис Аксенов, Василий Мацку, Данила Ломовцев, Петр Евсеев
Разработка и механизация собаки: Никита Нестеров
Резка на лазерном станке: Павел Юрков
Художественно-бутафорский цех: Елена Русакова, Наталья Меркульева, Юрий Боровских, Роман Найденов, Евгений Куклин, Леонид Валеев
Электробутафорский цех: Дмитрий Леонтьев, Роман Пехотин, Евгений Заверненков, Юрий Покровский, Николай Грозев
Пошивочный цех: Олеся Бабенко
Монтировочный цех: Сергей Согрин, Евгений Алексеев, Сергей Поздняков, Михаил Андреев

Художественная задумка спектакля Алексея Трегубова по одноименному роману Саши Соколова 1973 года — это мастерский визуальный рассказ о том, как субъективная, полная чудес и живых метафор память детства преломляется в сознании «абсолютно здорового», рационального взрослого человека. Его сценография строит не мир фантазии, который открыт герою романа, а мир его взрослых воспоминаний, которые выглядят одновременно наивно, ярко и неестественно.

Сценография Трегубова построена вокруг парадоксального искажения «оптики памяти». Художник воскрешает советское детство с его ностальгическими атрибутами, но подаёт их в гипертрофированной форме. Ключевые элементы этого визуального ряда: гипертрофия предметов, которые контрастируют с учениками, чувствующими себя маленькими и потерянными в мире знаний; школьная меловая доска как центральный образ и главный символ спектакля; столкновение символов быта и вечности: это сочетание создает абсурдный, но очень точный образ памяти и, наконец, "физический" театр и текстурность.

Художник Алексей Трегубов называет себя «перебежчиком» между театром и современным искусством. Каждый предмет у него в этом спектакле — полноценный персонаж, говорящий со зрителем на равных, а сценография — стильная и изобретательная. За пестрым занавесом — школьная доска во всю сцену, испещрённая формулами. Временами она превращается в экран для детских рисунков.

Все предметы на сцене гипертрофированы: огромные вёдра, швабры, табуретки. Нестандартные габариты усложнили нам поиск материалов, зато эти вещи стали не бытовым хламом, а символами. Все они и даже рост учителя передают ощущение потерянности взрослого, вернувшегося в детство. И мы над этой задачей вдумчиво и трепетно работали.

Особое внимание при создании декораций потребовала школьная доска. Задача состояла в том, чтобы она пропускала обратную проекцию, но при этом лицевая поверхность оставалась матовой и на ней можно было писать мелом и стирать его.

Каркас доски выполнили из стального профиля и зашили монолитным поликарбонатом. В ходе экспериментов опробовали наложить на него несколько типов плёнок. В итоге остановились на комбинации: чёрная тонировочная плёнка с оборотной стороны поликарбоната и прозрачная матовая плёнка — с лицевой. Однако глянцевая поверхность тонировочной плёнки отражала проекцию на стены. Чтобы решить эту проблему, спроектировали каше — деревянные рамы обтянули кирзой и сукном с внутренней стороны.

Позже на монтаже в театре при тестировании проекции обнаружилось, что под углом изображение на доске практически не видно: плёнка недостаточно задерживала свет. Тогда Алексей Трегубов нашёл в арьере сцены обрез марли и закрепил его с оборотной стороны доски. После этого проекция стала значительно чётче. Как временное решение было решено использовать марлю.

Следующим крупным элементом сценографии стала бочка. Её изготавливали в сварочном цехе под руководством бригадира Максима Кузнецова. Из стальных труб сварили каркас, который затем зашили стальным листом. Это было важно для сохранения звука металла при ударах о бочку во время спектакля. Сварщики сами загибали лист и прихватывали его прямо к каркасу.
Для перемещения бочки по сцене предусмотрели ролики. Дно зашили фанерой, а на середине высоты бочки установили полку. Внутрь нее свободно помещается артист.

При изготовлении нужно было рассчитать способ, чтобы они получились как можно легче. Спроектировали вариант с алюминиевым каркасом, а столяры во главе с Алексеем Мироновым сделали деревянный образец. Разница в весе оказалась незначительной, поэтому остановились на деревянном варианте. После изготовления табуреты обработали декор-пастой и покрасили — чтобы они соответствовали эстетике старых советских табуреток.

Каркас выполнили из алюминиевого профиля и зашили фанерой. Внутри сделали матрас из поролона, обтянутый белой бязью с мягкими сборками. Также сшили подушку.

Занавес состоит из двух частей, имеет подклад из чёрной бязи. Пошивом занималась Олеся Бабенко, заведующая пошивочным цехом. На занавесе выполнена аппликация из бязи, на которую наш зав. художественно-бутафорским цехом Лена Русакова наносила буквы акриловыми красками.

Также к занавесу приклеили звёзды из серебряной ткани. Звёзды предварительно отрисовали в векторе по макету, а затем вырезали на лазерном станке (работа Павла Юркова).

Подставка для глобуса была сварена из металла, после чего зашита фанерками и брусками. На подставку установили шар глобуса. Юра Боровских предварительно вмонтировал в шар шпильку, которая служит осью для вращения.

По художественной задумке она должна иметь подвижный позвоночник и работать по принципу китайского дракона. Позвоночник состоит из звеньев, напечатанных на 3D-принтере и соединённых между собой болтами через подшипники. К конструкции крепится палка-поводок, которой управляет артист. За счёт движений его руки позвонки собаки приходят в движение и раскачиваются из стороны в сторону. Поверх каркаса наклеена «шерсть» из канекалона — искусственных волос. Разработкой механизма позвоночника собаки занимался Никита Нестеров.

По замыслу пижамы должны быть жёсткими и способными «самостоятельно» сидеть на табурете. Для этого из алюминиевой фольги вырезали каркасы по форме пижамы и склеили их между собой для придания большей жёсткости.

В финале спектакля звучит притча о плотнике, который распял себя на кресте, им же самим смастерённом. Из-под колосников падают блестящие серебристые ленты — около трёхсот штук одновременно — соединяя небо и землю и покрывая тело упавшего героя.

По фактуре ленты должны были напоминать новогодний «дождик». Требовалось подобрать подходящий по внешнему виду материал, безопасный для театра (негорючий), и провести эксперименты по сбросу: от веса материала зависел эффект падения, ленты могли путаться и скручиваться. Согласовали материал под названием робибанд, но он бывает разных видов — нужен был самый блестящий и гладкий. Ширина готовой ленты задана 100 мм, однако у робибанда есть клейкий слой по краям, который пришлось обрезать, поэтому брали материал большей ширины.

Оборотная сторона лент должна быть чёрной. Пробовали разные варианты: пришивали кирзу, окрашивали чёрной краской, приклеивали оксфорд и кирзу на разные виды клея. Остановились на оксфорде, приклеенном к робибанду на 522 клей. Наши бутафоры во главе с Леной Русаковой вручную нарезали почти два километра робибанда. После изготовления ленты пришили к заранее сшитым чёрным падугам из приборного сукна по схемам, соблюдая определённый шаг между лентами на каждой падуге.

Падуги с лентами подвешиваются к фермам — всего три плана. Фермы разборные, каждая поделена на четыре секции, выполнены из стального профиля. На фермах установлены замки от крышки багажника — они выполняют функцию сброса лент. В падуге имеется карман, куда вставляется круглая подгрузочная труба с ушами. Эти уши закрепляются в замках. Ленты сложены внутри падуг; в момент срабатывания замка падуга раскрывается, и ленты выпадают. Прокладкой проводов и подключением занимались Евгений Заверненков и Николай Грозев.

Так, шаг за шагом, рождался визуальный мир спектакля. Каждый предмет здесь — не просто вещь, а выверенная метафора, требующая особого подхода к материалу и конструкции.

За всеми этими решениями стоит кропотливая работа нескольких цехов и мастеров: сварщики и столяры, бутафоры и швеи, инженеры и художники — каждый приложил руку и вложил душу в то, чтобы замысел Алексея Трегубова обрёл плоть, вес, звук и свет.

Сценография не иллюстрирует текст — она сама ведёт повествование, превращает память в осязаемый предмет, а детство — в пространство, где до блеска отражаются и страх, и нежность, и абсурд. В этом, наверное, и есть главный итог: декорации перестают быть «обстановкой» и становятся полноправными действующими лицами, без которых спектакль просто не мог бы состояться.